Команданте «Острова Свободы»

Юрию Петровичу Любимову исполняется 85. К юбилею «главного» на «Таганке» — премьера.

Немного биографии
Родился в Ярославле. Внук раскулаченного, сын «лишенца». Неприятности с советской властью считает семейными. С детства вместе с народом помнил три названия: Лубянка, Бутырка, Таганка. На Таганке начал трудовую биографию — поступил в Училище при Мосэнерго и стал монтером высокой квалификации. Со «сценическим движением» впервые познакомился в хореографической студии по системе Айседоры Дункан. Отвела мама-цыганка, выучившаяся на бухгалтера. Вместо Энергетического института поступил в Театральное училище им. Вахтангова. Был призван в армию. Прошел войну, выступая с Ансамблем песни и пляски НКВД под руководством Михаила Тарханова. С 46-го по 64-й работал в Вахтанговском театре, сыграв 30 ролей. В кино снимался с 41-го: у Александрова, Козинцева, Довженко, Пырьева и др. Сыграл больше 20 ролей. Хотел снять кино сам, расхотел, посмотрев «8  » — там все, о чем думал, было сказано. Как театральный режиссер дебютировал в конце 50-х, поставив пьесу Александра Галича. Вскоре ушел преподавать в Щукинское — от тоски, что самого учили «по трафарету». Самым потрясающим актером считает Остужева, драматургом — Шекспира. В 1963 г. поставил со студентами «Доброго человека из Сезуана» Брехта. Спектакль был запрещен с формулировкой «Народ не поймет». Народ понял, власть отступила — через год Любимов возглавил Театр на Таганке, который вскоре назовут «Островом свободы в несвободной стране». Поставил в «Таганке» полсотни спектаклей. С начала 80-х театр переживает череду запретов, и вскоре Любимов наследует отцу в звании «лишенца» — его освобождают от должности худрука и — заодно — от советского гражданства. «Облагодетельствовав мир своим изгнаньем», Любимов ставит драматические спектакли и десятки опер на лучших сценах мира. В начале перестройки был приглашен домой. Получил обратно и театр, и паспорт. Абсолютное спокойствие ощущает только за режиссерским столиком. К дням рождения дарит себе премьеры.

Подарок к юбилею
К 85-летию им стал «Фауст» Гете. Девиз спектакля — цитата: «Наш зритель в большинстве неименитый, а нам опора в жизни — большинство». В программке каждый получит почти точную копию памятного большинству приватизационного чека — разница лишь в подписи да в печати. Подпись — Любимова (почему нет? Юрий Петрович служил в системе Мосэнерго за 60 лет до Анатолия Борисовича), печать же — Фаустова, что делает бумажку и в преисподней недействительной. Ибо Фауст, в финале трагедии став слепцом и замыслив грандиозные перемены, по презрительному свидетельству Мефистофеля, «влюблялся лишь в свое воображенье». В спектакле занято три поколения выращенных Любимовым актеров. Молодняк — в хоре, который мгновенно преображается из хора ангелов в хор чертей, из них — в придворных, затем в охранников и так далее, по необходимости. Роль хора — не выдумка автора теперешней «свободной композиции» (тексты к спектаклям Любимов формирует всегда сам); у Гете постоянно изменяющийся хор — важнейший герой трагедии. Песни хора тенденциозны, и, слушая их, вспоминаешь «Доброго человека из Сезуана»: «Власть исходит из народа, Но куда она приходит, До чего ж она доходит?» «Театр улиц» всегда злободневен. Перебивая друг друга и размахивая выучерами, старик-Император, шут-Мефистофель и придворные возглашают: «И своевольничает знать, и денег никаким насосом нам не накачать»; «В мечтах о золотой казне не попадитесь к сатане»; «Вы остаетесь прежними во всем, с неисправимо старою основой»; «Уж был дележ — на всех вас сумм не напасешь!» Любимов верен себе.

От первого лица
— «Фауста» поставил, потому что есть знаковые произведения, они в датах не нуждаются. Захотелось — и я это сделал. Театр мой условный. В пьесе много символов, знаков. Трудно такую вещь свести в час сорок пять. Вот Сузуки делал спектакль по Чехову: час — «Иванов», час — «Вишневый сад». Так что я по сравнению с ним — ангел. Знать Гете, чтобы понять мой спектакль, может, и необязательно, но желательно, чтобы зритель все-таки слышал, что есть Бог, есть ад…

— Вообще люди предельно легкомысленны, а времена сейчас тяжелые. Вот и не знаем: взорвут — не взорвут, отравят — не отравят. И это во всем мире. Единая культура не получается. Сколько можно крови? Земле это надоест, она стряхнет нас — и все. Но я оптимист. Нет над Москвой мглы — хорошо. Если один актер запил — опять хорошо, а если никто — так это просто праздник, «который всегда со мной». Актеры вообще себя не берегут. Болеют. «Послеотпускной синдром». Лоренс Оливье, например, играл в неделю восемь «Отелло» — и ничего, не заболел. «Там» конкуренция жмет, в трубу вылетишь вместе с синдромом. Говорят, «они» бездушные, а "мы" с душой. Нет. Просто они работать умеют. У наших актеров дикция, голоса слабые. Работать надо — больше ничем не исправишь. А я могу совсем ничего не делать, я уже 25 лет на пенсии.

— Весной у нас сороковой сезон. Юбилейный. В отпуске всегда обдумываю следующую работу. Хочу сделать спектакль о Серебряном веке. Такие судьбы: Бунин, Чехов, Блок, Белый, Ахматова, Гумилев. Нельзя забывать историю. И на Западе наша культура спрос имеет.

— Да, всего доброго, до свидания. Зачем «огромное спасибо»? «Спасибо» — уже достаточно. Да вы на меня не сердитесь — я просто устал.

Ольга Дунаевская, «Московские новости», № 37, 24—30 сентября 2002 г.




taganka@theatre.ru
 
  • вырез проёма - информация на нашем сайте
  • карта сайта