Андрей Битов
Бог с ним, с театром. Я не люблю театр. Люблю Самого. Люблю Любимова. Не иначе как за тавтологию. Хорошо зацепиться за его остренький, прозрачный взгляд и потянуться к нему, обособившись от скромнящихся волн тусующейся славы. Там мы с ним стоим, в каком-нибудь посольстве, отыскав и в ЕВРО родного «паучка в баньке» где-нибудь за батареей, зажав в руке то, что нам нельзя — по стопке. И общаемся. То есть ничего друг другу не говорим. Посматриваем из-за кулис на сцену.
Любимов, пожалуй, замечательный режиссер. Он всегда умеет взять лучшее. От каждого — свое. От меня,по-видимому , молчание.
Хороших пьес для Любимова нет. Они не стоят. Их надо ставить, а они валятся. От них не возьмешь лучшего. От них не возьмешь и большего. Разве что Шекспир… И то надо его всего вместе сложить, чтобы получилось. Если даже и Шекспира, то не какую-нибудь пьесу, а самого автора. Любимов ставит автора, а не произведение. Автора же надо вычитать и сочинить.
Таким образом Любимов — прозаик. Он ставит прозу. То есть сочиняет автора. Какое бы ни было замечательное произведение, но и «Обмен» и «Шарашка» настолько же лучше самих себя, насколько каждый настоящий автор лучше своего произведения. Недовоплощенность в тексте вызывает образ театра: снящееся самому себе пространство текста материализуется в пылящем и пылающем пространстве сцены.
Виды искусств — виды энергии. Переходят. Как тепловая в паровую, паровая — в электрическую. Любимов — могучая динамо-машина. Еще и сам себя вращает. Если Любимов ставит прозу, то на самом деле он ставит ее чтение — то переживание, которое поражает воображение истинного читателя.
Читатель — тоже, что исполнитель музыки. От его качества — стопка бумаги, каковой являются партитура или книга — становятся жизнью. Автор зависит от читателя, как кормящая грудь от младенца.
Любимов — великий читатель. Он верит в им прочитанное больше, чем вкем-то написанное. Его чтение становится вещью.
Дорогой Юрий Петрович, спасибо тебе за двадцать лет разницы, что повергают меня в пионерский возраст. Мне — совестно, то есть хорошо.
Любимов, пожалуй, замечательный режиссер. Он всегда умеет взять лучшее. От каждого — свое. От меня,
Хороших пьес для Любимова нет. Они не стоят. Их надо ставить, а они валятся. От них не возьмешь лучшего. От них не возьмешь и большего. Разве что Шекспир… И то надо его всего вместе сложить, чтобы получилось. Если даже и Шекспира, то не какую-нибудь пьесу, а самого автора. Любимов ставит автора, а не произведение. Автора же надо вычитать и сочинить.
Таким образом Любимов — прозаик. Он ставит прозу. То есть сочиняет автора. Какое бы ни было замечательное произведение, но и «Обмен» и «Шарашка» настолько же лучше самих себя, насколько каждый настоящий автор лучше своего произведения. Недовоплощенность в тексте вызывает образ театра: снящееся самому себе пространство текста материализуется в пылящем и пылающем пространстве сцены.
Виды искусств — виды энергии. Переходят. Как тепловая в паровую, паровая — в электрическую. Любимов — могучая динамо-машина. Еще и сам себя вращает. Если Любимов ставит прозу, то на самом деле он ставит ее чтение — то переживание, которое поражает воображение истинного читателя.
Читатель — тоже, что исполнитель музыки. От его качества — стопка бумаги, каковой являются партитура или книга — становятся жизнью. Автор зависит от читателя, как кормящая грудь от младенца.
Любимов — великий читатель. Он верит в им прочитанное больше, чем в
Дорогой Юрий Петрович, спасибо тебе за двадцать лет разницы, что повергают меня в пионерский возраст. Мне — совестно, то есть хорошо.
Бог — с ним. С Любимовым.
